Отечественная война 1812 года
 

 

 

 

 

 

 

 

Главная

 
Дипломатическая дуэль
От Немана до Смоленска
Начало войны 1812 года

Назначение Кутузова

Бородинское сражение
Взятие Москвы
Наполеоновская пропаганда
Партизанская война
Наступление русской армии
Переправа через Березину

Итоги войны 1812 года

Исторические личности
Исторические документы
Ссылки на полезные ресурсы
Форум проекта
Контакты

 

Статистика посещений

 
 

 

 

Наши партнеры

Завод дизайн радиаторов -мсталь.рф. Акции, скидки!

 

 

 

 

 

С потерей Москвы не потеряна Россия!

Причины оставления Москвы. Однако второе сражение восточнее Можайска не состоялось. Во-первых, не нашлось подходящей позиции. Кутузов очень придирчиво относился к выбору позиции - Бородинская была уже четвертой по счету. Во-вторых, и это, пожалуй, самое главное, когда первое возбуждение боя прошло и штабные офицеры Глав ной квартиры стали подсчитывать личный состав - оказалось, что из 126 тыс. в строю осталось менее 80 тыс., из которых не менее 10 тыс. были легко ранены. Всех тяжелораненых отправили в госпитали Москвы. Большие потери понес офицерский корпус. Были убиты или ранены 29 генералов' и более трех сотен старших офицеров.

Особенно большая убыль имелась в пехотных полках - до 80% состава. Несколько в лучшем положении была конница - ее потери были менее значительны, так как в Бородинской битве, кроме рейда Уварова - Платова, она в основном находилась в резерве. У французов больше всех потерь имела кавалерия, до 1/3 личного состава: результат атак в конном строю Семеновских флешей, батареи Раевского и Утицкогкургана. Перед Бородинским сражением у Кутузова еще теплилась надежда на подход резервов. Он не ждал прихода армии Тормасова к Бородину, дай бог, если бы она успела подойти к Калуге. Но на помощь от Ростопчина он явно рассчитывал. И что же! Не только людских резервов, но даже требуемого для обороны шанцевого инструмента (лопат, ломов, топоров и т. д.) тот не прислал вовремя. Подводы из Москвы подъехали лишь к вечеру 7 сентября, когда сражение уже кончилось. Кутузов просил у генерал-губернатора накануне сражения 1 тыс. подвод для подвоза боеприпасов и вывоза раненых: только часть из них добралась к Можайску через два дня после битвы, 9 сентября. Кутузов должен был 7 сентября обходиться собственными силами, используя регулярные войска, военную полицию и ополченцев в качестве обозников и санитаров.

Да что там раненые за 110 верст от Москвы, умирающие на Бородинском поле! Даже из самой Москвы Ростопчин не сумел наладить эвакуацию больных, и значительная их часть осталась в Москве, где многие погибли во время пожара и расстрела главного госпиталя (Вдовьего дома) французами.

И тем не менее Кутузов, несмотря на все эти неблагоприятные условия и отказавшись от продолжения сражения под Можайском, решил дать его у стен Москвы. Пока русская армия отступала от Можайска к Москве, вперед были высланы штабные офицеры, которые выбрали новую позицию для второго сражения от Воробьевых (ныне Ленинских) гор по правому берегу Москвы-реки до Поклонной горы . По своей конфигурации и рельефу (русские - на горе, французы - в низине) эта позиция во многом напоминала позицию на Бородине.

Успех сражения у стен Москвы зависел исключительно от свежих резервов. Убедившись на Бородинском поле, что подкрепления людьми от Ростопчина уже не дождешься, Кутузов требовал от него того, чего в Москве было с избытком,- оружия, боеприпасов и продовольствия. Но до военного совета в Филях 13 сентября Кутузов ничего этого не получил. Вместо того чтобы организовать планомерную помощь подходящей к Москве армии Кутузова и одновременно эвакуацию наиболее ценного имущества, Ростопчин издавал одни приказы, затем их отменял, выпускал нелепые афишки о "наступательном еростате" да уповал на защиту московской святыни - иконы Иверской божьей матери. В результате он не дал Кутузову оружия с боеприпасами, не роздал оружия тем "ста тысячам молодцам" (ополченцам), о которых вещал в афишках, не вывез при бегстве из Москвы все запасы оружия и продовольствия.

В итоге не Кутузову, а Наполеону достались целехонькими в кремлевском и других московских арсеналах 156 пушек, около 75 тыс. ружей, около 800 пистолетов, 20 тыс. пудов пороху и т. д., не считая больших запасов продовольствия. Лишь в день отступления русской армии через Москву 14 сентября Ростопчин приказал раздать небольшую часть оружия населению да взорвать на другой день несколько пороховых и артиллерийских складов. Позднее даже Наполеон хвалил Ростопчина: московский гене рал-губернатор позволил ему не везти оружие из Франции, а восполнить потерянное при Бородине снаряжение из московских арсеналов.

Однако хуже всего было другое. В резервах накануне сражения под Москвой Кутузову отказал не только Ростопчин, но и другое, гораздо более влиятельное лицо - сам царь. Вспомним, что, еще не прибыв в действующую армию, Кутузов просил Лобанова-Ростовского и Клейнмихеля ускорить формирование резервных полков и направить их к Москве, а Тормасову с его 3-й армией и Чичагову с Дунайской армией срочно идти к Калуге. Если бы это распоряжение было выполнено, а оно было вполне реальным, то к сражению у Поклонной горы Кутузов, помимо своей 80-тысячной армии, располагал бы резервными полками от Лобанова-Ростовского и Клейнмихеля (40-45 тыс.) и более чем 100 тыс. войсками Тормасова и Чичагова. Таким образом, у него была бы более чем 200-тысячная армия против 120-130 тыс. солдат Наполеона.

Каждый русский горел желанием защитить, не отдать врагу древнейшую столицу отечества - Москву.


"Ребята! Не Москва ль за нами?
Умремте ж под Москвой,
Как наши братья умирали!"

М. Ю. Лермонтов


И еще неизвестно, принял бы Наполеон тогда бой перед лицом воодушевленного патриотизмом да еще превосходящего его почти вдвое противника?

Увы! Кутузов ошибся. Его патриотизм и "патриотизм" царя были диаметрально противоположны. Оказывается, пока Кутузов сражался на Бородинском поле, а затем готовил свои войска ко второму сражению под Москвой, Александр I отменил все его распоряжения о присылке резервных полков и предписал Лобанову-Ростовскому направить вновь сформированные из рекрутов призыва 1812 г. в Тамбове и Воронеже полки не к Москве, а в обход столицы, к Владимиру. Равным образом собранные Клейнмихелем войска также были отправлены не к Москве, а во Владимирскую и Ярославскую губернии, а ранее посланные к Кутузову отряды были в пути остановлены и направлены в Тверь и Псков. Характерно, что все эти распоряжения царь сделал накануне Бородинской битвы, 5 сентября 1812 г.

Аналогичным образом Александр I поступил с армией Тормасова и Чичагова. Льстивому царедворцу и прожектеру Чичагову самому хотелось стать победителем Наполеона, и он убедил царя не отдавать его Дунайскую армию в подчинение Кутузову для битвы под Москвой. В итоге Александр I сделал все наперекор Кутузову: вместо войск 3-й и Дунайской армий под командованием Тормасова он направил к главнокомандующему... одного Тормасова, назначив его командующим 2-й армии вместо погибшего от ран Багратиона (Кутузов не выполнил этот приказ, оставив в силе отданное на Бородинском поле распоряжение о назначении командующим 2-й армией Милорадовича).

Что касается 3-й армии, то ее царь отдал под командование Чичагова, слив с Дунайской армией.Обо всем этом Кутузов узнал только 11 сентября на подходе к Москве, так как царские курьеры, обычно скакавшие от Петербурга к второй столице максимум трое суток, на этот раз везли рескрипт от 5 сентября целых шесть дней...

Военный совет в Филях. 13 сентября русская армия подошла к Москве. Она расположилась на той позиции, которую избрали штабные офицеры (Воробьевы горы - Поклонная гора) и одобрил начальник штаба Л. Л. Бен-нигсен. Войска начали готовиться к сражению за Москву: строить редуты, люнеты, флеши и т. п.

Наполеоновский авангард тем временем наседал на 138 арьергард Милорадовича: 13 сентября французы были уже в 10-12 км от Москвы. Утром 13 сентября пришло сообщение, что Наполеон послал большой отряд в обход русской позиции у Поклонной горы, к Рузе и Звенигороду. Стало неясно, решится ли Наполеон на второе генеральное сражение у стен Москвы или предпочтет обойти русские войска и ворваться в столицу с любой другой незащищенной стороны. Незадолго до военного совета в главную квартиру Кутузова вернулся с рекогносцировки русских позиций Барклай-де-Толли с группой старших офицеров и заявил, что одобренная начальником штаба Беннигсеном позиция совершенно непригодна для обороны столицы.

Вечером 13 сентября в избе крестьянина Фролова в деревне Фили М. И. Кутузов собрал военный совет армии в составе М. Б. Барклай-де-Толли, Д. С. Дохтурова, А. П. Ермолова, А. И. Остерман-Толстого, Ф. П. Уварова, П. П. Коновницына, К. Ф. Толя, П. С. Кайсарова и Н. Н. Раевского. С большим опозданием прибыл Л. Л. Беннигсен, который больше всех громко ратовал за немедленное сражение и перед самым советом демонстративно отправился на повторную рекогносцировку ранее одобренной им позиции.

Главнокомандующий поставил на обсуждение генералов только один вопрос - "ожидать ли неприятеля в (данной.- В. С.) позиции и дать ему сражение или сдать оному столицу без сражения?".
Мнения членов совета диаметрально разделились. За оставление Москвы без боя высказались Барклай-де-Толли, Остерман-Толстой, Раевский и Толь. Остальные высказались за сражение, причем трое (Ермолов, Коновницын и Уваров), признавая одобренную Беннигсеном позицию непригодной, предложили атаковать неприятеля на марше к Москве. Понять сторонников немедленного сражения можно: уж если русские малыми силами обороняли Смоленск, то Москву, двести лет, со времен Лжедмитрия в 1612 г., не знавшую неприятеля, никак невозможно было отдать без боя. Большинство тех членов совета в Филях, кто ратовал за сражение, верили в мифические 80 тыс. московских ополченцев, которые со времен Смоленска сулил им московский военный губернатор. В середине совета в Фили прискакал Ростопчин, но, покрутившись у избы Фролова, на совет не пошел, а ускакал обратно в Москву. Да и что он мог сказать генералам? Ведь никаких 80 тыс. (а в "афишках" он писал даже о 100 тыс!?) у него не было и в помине. Не мог же Ростопчин признать публично, что московские помещики "боялись не однех французов, ждали с ужасом волнений среди черни и крепостных, повторения пугачевщины, беспорядков, мятежа и резни дворян" (из воспоминаний московского обывателя).

Вместо организации подлинной обороны московский губернатор занимался охотой за "шпионами". Так, он отдал на растерзание возбужденной его афишками толпе купеческого сына Верещагина, высылал "подозрительных" французских гувернеров и гувернанток из Москвы в Нижний Новгород и Саратов, приказал публично высечь на площади двух "шпионов"-французов - одного булочника и одного повара (причем повар много лет готовил еду в доме самого Ростопчина).

Вся тяжесть решения на военном совете в Филях легла на плечи Кутузова. В "Журнале военных действий" русской армии слова Кутузова были записаны писарем следующим образом: "генерал-фельдмаршал сказал, что с потерянием Москвы не потеряна еще Россия и что первою обязанностию поставляет он сберечь армию, сблизиться к тем войскам, которые идут к ней на подкрепление и самым уступлением Москвы приуготовить неизбежную гибель неприятелю..."
В тот же вечер Кутузов отдал приказ об отступлении через Москву. Вместе с армией вторую столицу покинуло и подавляющее большинство жителей.

Когда 15 сентября рано утром наполеоновская армия с трех сторон начала вступать в город, он показался им совершенно пустым. По военным обычаям тех времен Наполеон перед въездом в город остановился у тогдашней городской границы Москвы - на Дорогомиловской заставе' перед камер-коллежским валом в ожидании депутации "отцов города" с ключами. Так встречали его после военных побед в Берлине, Вене, Милане и других поверженных городах Западной Европы, подавая золотые или серебряные ключи на атласных бархатных подушках. Но никто не шел. Наполеон начал нервничать и послал адъютантов узнать - где же депутация с ключами? Адъютанты приволокли несколько перепуганных слуг-иностранцев, и те сообщили, что все их хозяева сбежали, население ушло с русской армией и Москва пуста. Наполеон понял, что никаких ключей не будет и мрачный, в сопровождении мамелюков, въехал в город, направляясь к Кремлю.

Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.

А. С. Пушкин

"Уступление Москвы приуготовит неизбежную гибель неприятелю". Наполеон придавал огромное значение взятию Москвы. Не случайно еще накануне вторжения, рассуждая о конечных целях кампании против России, он говорил: "Если я возьму Киев, я возьму Россию за ноги, если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову, но, заняв Москву, я поражу ее в сердце".

Главной политической целью Наполеона с занятием Москвы стала задача продиктовать Александру I выгодный Франции мир. Психологически Наполеон рассчитал все точно - оставление Москвы без боя вызвало бурю негодования в петербургских аристократических кругах. Александр I, еще неделю назад осыпавший Кутузова милостями, круто изменил свое отношение к главнокомандующему. В своих письмах к нему царь писал: "На Вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительный корпус на Петербург", а "Вы еще обязаны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы".

Российский самодержец явно боялся, что за Москвой может последовать Петербург, и в это самое время французский император снова предлагает ему заключить мир. Уже через пять дней после вступления в Москву Наполеон при посредничестве помещика Яковлева (отца А. И. Герцена) пересылает Александру I письмо о готовности начать мирные переговоры. Письмо Наполеона остается без ответа. 17 сентября он уже официально направляет бывшего французского посла в Петербурге Ж. Лористона к Кутузову с предложением о мире. Главнокомандующий, не дожидаясь инструкций царя, отвечает категорическим отказом.

Александр I был озабочен совсем другим. В тот самый момент, когда Яковлев с письмом Наполеона выбирался из Москвы, царь пытался устроить в Комитете министров судилище над Кутузовым "за отдачу столицы без боя". Однако Комитет министров в своем решении 22 сентября (редчайший случай в правительственной бюрократии царизма) не поддержал самодержца, оставив Кутузова главнокомандующим.

Тем временем пророчество Кутузова - "уступление Москвы приуготовит неизбежную гибель неприятелю" - начало сбываться буквально в первые дни вступления передовых отрядов наполеоновской армии во "вторую столицу".

Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар Нетерпеливому герою.

А. С. Пушкин

Пожар Москвы и мародерство оккупантов. Едва наполеоновская армия начала заполнять город, как начались пожары и одновременно грабежи и мародерство солдат и офицеров хваленой "великой армии".

Наполеон объявил Москву военным трофеем, раз в ней не осталось никаких местных властей, так как официальная депутация не встретила победителя. В понятиях того времени "военный трофей" означал, что город отдается на разграбление армии. Однако вначале Наполеон попытался придать этому грабежу организованный характер. Было определено даже "расписание" грабежа: сначала грабила Старая гвардия, затем - Молодая, потом корпус Даву и т. д. В конце значились инонациональные войска - немцы, поляки, итальянцы и др. . Поэтому в первые дни Наполеон распорядился не пускать в город все войска, которые расположились бивуаками на заставах, а в саму столицу была введена только гвардия. На командующего Молодой гвардией маршала Э. Мортье были возложены функции военно-полицейского губернатора города.

Именно гвардейцы подали пример к разнузданному грабежу и мародерству. Позднее, в письме Александру I, Наполеон пытался оправдать эти грабежи ссылками на пожар Москвы: "Пожар дал солдатам право грабить: они присваивали себе то, что не сгорело". Но это была заведомая ложь - ее опровергали сами гвардейцы и те французские офицеры, которые были свидетелями и участниками грабежей.

15-16 сентября пожар еще только начинался. Горели в основном дома в Замоскворечье и по берегам Москвы-реки, но грабежи гвардии были уже в полном разгаре. Об этом подробно рассказал в своих мемуарах сержант роты "велитов" (привилегированные части наполеоновской армии, близкие к гвардии) Ф. Бургонь: "Мы пришли на Губернаторскую площадь и сомкнули каре против дворца Ростопчина нам объявили, что весь наш полк назначен нести караул, и никто ни под каким видом не смог отлучаться. Но, несмотря на приказ, через полчаса вся площадь была покрыта всякой всячиной... тут были разных сортов вино, водка громадное количество сахарных голов, немного муки, но хлеба не было". Спустя несколько часов, вернувшись из пикета, Бургонь увидел уже не гвардейцев, а какой-то балаган. "Наши солдаты были одеты кто калмыком, кто казаком, кто татарином... а другие щеголяли в богатых мехах". Правда, Бургонь объясняет все это тем, что "солдаты входили в дома на площади, чтобы потребовать еды и питья, но, не находя ни души, сами брали, что им нужно". Одна маленькая деталь: все эти дома на площади были заперты, и, прежде чем "войти", надо было взломать ворота и двери, а нередко ружейной пальбой разогнать слуг, оставленных для охраны имущества.

А вот свидетельство уже не сержанта, а офицера гвардии из свиты Евгения Богарне Е. Лабома. Приближаясь 15 сентября с отрядом конных гвардейцев к Кремлю, на Красной площади Е. Лабом и его спутники встретили "толпу солдат, открыто торговавших краденым товаром".

Вскоре грабить начала вся армия Наполеона. Прямым результатом этого разбоя стало резкое падение дисциплины, традиционно всегда очень высокой во французской армии. Солдаты не слушались не только младших офицеров, но и генералов Роман Солтык, польский граф и генерал на французской службе, в своих мемуарах "Наполеон в 1812 году" приводит такой эпизод. Едва он и генерал М. Сокольницкий заняли 15 сентября дом графини Мусиной-Пушкиной, как ночью к ним ворвалась орава пьяных гвардейцев, искавших вино. Р. Солтык попытался их урезонить и даже вытащил шпагу, но гвардейцы пошли на него с оружием. Только то обстоятельство, что наполеоновские молодцы были во хмелю и потеряли координацию, спасло "генерала свиты его императорского величества" от перспективы быть поднятым на штыки распоясавшимися "ворчунами".

Пожар разгорался Это окончательно лишило французское командование контроля над армией: спасаясь от пожара, полки и дивизии перепутались, все бежали или вон из города, или на обширные подмосковные поля, к воде. С 16 по 20 сентября вакханалия грабежей достигла апогея. Они сопровождались теперь открытым мародерством - у уцелевших жителей, большинство которых спасалось в каменных соборах и церквях, солдаты отбирали ценные вещи, не останавливаясь перед тем, чтобы при обыске раздевать даже женщин. Французская актриса Луиза Фузий, приехавшая в Россию еще до войны и оказавшаяся в это время в Москве, в своих вышедших в Париже в 1818 г. воспоминаниях "Пожар Москвы" писала: Москва являет собой "город, разграбленный дотла...".

Грабежи и мародерство солдат Наполеона не смущали - ведь он сам объявил Москву военным трофеем. Тревожило его другое - огромные запасы продовольствия и фуража для лошадей сгорели во время пожара. Не случайно, вернувшись 21 сентября в Кремль, после того как пожар затих, он приказал всей армии срочно убирать урожай овощей и картофеля, собирать копны сена с обширных московских огородов и заливных лугов вдоль Москвы-реки. Это, впрочем, не решило проблему снабжения армии. Все тот же Е. Лабом, один из наиболее проницательных мемуаристов кампании 12-го года, позднее писал: "Этот город был снабжен продовольствием на восемь месяцев, и французская армия, занимая его, предполагала дождаться в нем весны и тогда двинуться в поход (на Петербург.- В. С.) с резервными войсками, которые раскинулись лагерем в Смоленске и на Немане . Пожар же в Москве принудил нас к быстрому отступлению в разгар самого сурового времени года".

Очень тревожило Наполеона и другое - начавшееся разложение армии. Он не раз говорил: "Моя армия составлена так, что одно движение поддерживает ее. Во главе ее можно идти вперед, но не останавливаться и не отступать; это армия нападения, а не защиты". Но он остановил свою армию - и где! - в огромном брошенном жителями богатом городе, после столь трудного, длительного и кровопролитного похода через всю Европу и половину европейской России.

Здесь-то и проявились все скрытые пороки "великой армии". На марше, когда армия ночевала в поле, на бивуаках, под контролем офицеров и военно-полевой жандармерии, тоже были случаи грабежей и мародерства. Но в отданной на разграбление, Москве все это превратилось в систему. И самое главное - именно здесь выяснились все отрицательные стороны самого принципа денежного поощрения, на котором строилась вся наполеоновская военная машина. Постоянно разлагая солдат и офицеров подачками, Наполеон сам себе создал армию, где прежние солдатские доблести - честь, храбрость, верность отчизне - уже давно подменились чистоганом. В занятой Москве проявились самые низменные инстинкты ветеранов "великой армии". Оставшиеся жители не переставали удивляться, как быстро, разграбив чужое имущество или сняв с женщин украшения, наполеоновские солдаты пускали все это на продажу.

Особенно встревожило Наполеона то, что его главная опора - верные старые гвардейцы-"ворчуны" прямо на глазах превратились из воинов в мелких торговцев.
Бивуаки полков были похожи на "барахолки". Даже во временной резиденции Наполеона под Москвой, у Петровского дворца, куда он 17-20 сентября перевел, спасаясь от пожара, часть своей армии, прямо под его окнами раскинулась огромная "барахолка". "Армия страшно радовалась награбленным вещам,- свидетельствует Е. Лабом,- ...лагерь совершенно не походил на армию, а скорее имел вид громадной ярмарки, где военные, преобразившись в купцов, продавали за бесценок драгоценные вещи".
Стремясь не допустить падения дисциплины, Наполеон вторично (после пожара) категорически запретил пускать линейные войска в центр Москвы. Туда снова вошла только гвардия. И что же? "…Явившись снова вМоскву, - вспоминал офицер французской линейной пехоты, гвардия решительно всем овладела... так как после пожара, вернувшись на развалины домов, гвардейцы рылись в подвалах, в которых жители припрятали провизию, вина, ликеры и всякого рода предметы, и вот - гвардейцы устроили себе лавочки и открыли для армии торговлю чем только можно. Подобное поведение окончательно вооружило против них всю армию, которая в насмешку называла их "московскими купцами"... То, что говорю, могу подтвердить, так как сам купил себе сукно на одном подобном базаре, устроенном гвардейскими гренадерами".

Ко всем этим "торговым" бедам у Наполеона добавились и другие: обострились национальные противоречия "великой армии". Эта проблема стояла перед Наполеоном с самого начала кампании 1812 г. Еще в начале июля, вскоре после перехода Немана, ему пришлось расформировать по этой причине немецкую Вюртембергскую бригаду, отказавшуюся выполнять приказы французских генералов. Немцы враждовали с поляками, итальянцы - с хорватами, фламандцы - с валлонами и т. д.
В захваченной Москве национальная рознь армии "дву-надесяти языков" проявилась с особой силой.
После отказа начать переговоры о мире Наполеону стало совершенно ясно: Москва - это ловушка, в которую его заманил Кутузов. И чем дольше он будет оставаться в этом городе, тем скорее он лишится всей своей армии. Однако теперь уже правила игры диктовал Кутузов. Противники поменялись местами. Отныне Кутузов становился "охотником", а Наполеон - "зайцем".