Отечественная война 1812 года
 

 

 

 

 

 

 

 

Главная

 
Дипломатическая дуэль
От Немана до Смоленска
Начало войны 1812 года

Назначение Кутузова

Бородинское сражение
Взятие Москвы
Наполеоновская пропаганда
Партизанская война
Наступление русской армии
Переправа через Березину

Итоги войны 1812 года

Исторические личности
Исторические документы
Ссылки на полезные ресурсы
Форум проекта
Контакты

 

Статистика посещений

 
 

 

 

Наши партнеры

 

 

 

 

 

Назначение Кутузова главнокомандующим

Смоленское сражение русской армии, понятное с военной точки зрения, с политической точки зрения (сдача древнейшего русского города врагу) была крайне отрицательно воспринята общественным мнением России. "Ключ к Москве взят",- отметил М. И. Кутузов, прочтя донесение М. Б. Барклая-де-Толли об оставлении Смоленска.

Начальник штаба 1-й армии А. П. Ермолов также опасался серьезных политических последствий потери Смоленска для петербургского окружения Александра I. "Боюсь,- писал он Багратиону в Дорогобуж,- что опасность, грозящая нашей столице1, заставит прибегнуть к миру, но сие меры слабых и робких. Все надобно принести в жертву и с радостию, когда под развалинами можно погрести врагов, ищущих гибели отечества нашего". Одновременно Ермолов умолял Багратиона сообщить царю ("я на коленях умоляю вас, ради бога, ради Отечества, писать государю"), или он немедленно назначит единого главнокомандующего, или русская армия окончательно развалится из-за ссоры Барклая с Багратионом.

Багратион из-под Дорогобужа действительно написал Александру I письмо. К чести заслуженного суворовского генерала надо сказать, что он отклонил льстивые предложения некоторых лиц из его окружения рекомендовать в главнокомандующие... самого себя, а избрал другую форму: "Я никак с министром (Барклаем.- В. С.) не могу. Ради бога, пошлите меня куда угодно, хоть полком командовать в Молдавию или на Кавказ, а здесь быть не могу, и вся Главная квартира немцами наполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого нет".

Имя М. И. Кутузова к тому времени называлось уже по всей России. И хотя ему в 1812 г. шел уже 67-й год и по всем возрастным меркам того времени он мог находиться на покое, окруженный почетом и славой ученика и сподвижника А. В. Суворова, Кутузов при первом известии о вторжении "великой армии" в Россию бросил свое имение Горошки в Волынской губернии и сам, без приказа, прискакал в Петербург. Поскольку армия Наполеона стремительно продвигалась вперед и было вначале неясно, куда она повернет от Вильны - на Петербург или Москву,- правительство решило срочно укрепить подступы к Петербургу. 12 июля 1812 г. М. И. Кутузова пригласили на секретное заседание Комитета министров и просили возглавить оборону столицы. 17 июля Александр I, прибывший из Москвы, назначил прославленного полководца командующим "корпуса для защиты Петербурга" (всего 8 тыс. человек). Поскольку этих сил до ничтожности было мало, Кутузов немедленно предложил собрать ополчение. 18 июля на собрании дворян Петербургской и других северо-западных губерний он единогласно был избран начальником Петербургского ополчения, деятельно занимаясь его организацией и обучением.

Между тем вопрос о едином главнокомандующем приобретал чрезвычайную остроту - почти ежедневно с 17 июля (день приезда из Москвы в Петербург из действующей армии) по 17 августа (день оставления Смоленска) Александр I получал письма и от генералов (А. П. Ермолова, П. И. Багратиона и др.), и от генерал-губернаторов губернских городов (особенно, от Ф. В. Ростопчина из Москвы), и из своей императорской Главной квартиры (от Л. Л. Беннигсена, великого князя Константина и др.) о разногласиях Барклая с Багратионом, которые, несомненно, вредили общему делу борьбы с неприятелем. Кстати, и сам Барклай не скрывал перед царем сложности своего положения, отмечая, особенно после оставления Смоленска, двусмысленность своего положения: с одной стороны - военный министр, а с другой - "немец", то есть почти изменник.

Как это часто бывало в правление Александра I, царь не стал и на этот раз брать ответственность на себя. Он создал чрезвычайный военный комитет: председатель Государственного совета и Комитета министров генерал-фельдмаршал граф Н. И. Салтыков, военный комендант Петербурга князь С. К. Вязмитинов, советник царя и глава масонской ложи "Великий восток" князь П. В. Лопухин, советник царя, его "молодой друг" и член "негласного комитета" 1801 -1803 гг. граф В. П. Кочубей, доверенное лицо царя министр полиции генерал А. Д. Балашев. Собравшись вечером 17 августа в доме Салтыкова, члены комитета всю ночь обсуждали возможные кандидатуры (Д. С. Дохтуров, А. П. Тормасов, Л. Л. Беннигсен, П. И. Багратион, Ф. В. Ростопчин и др.), но лишь под утро они назвали единственно правильное имя - Михаил Илларионович Кутузов.

Назвали, хотя хорошо знали, что именно это имя будет более всего неприятно царю. Со времени Аустерлица, в 1805 г., когда Александр I, отстранив Кутузова, начал сам командовать русскими войсками и погубил их, вся дворянская Россия знала, что царь не любит Кутузова. Но военная обстановка настолько обострилась, а общественное мнение столь единодушно требовало назначения М. И. Кутузова ("Москва желает, чтобы командовал Кутузов и двинул Ваши войска",- писал 17 августа Ф. В. Ростопчин царю), что не только чрезвычайный военный комитет, но и сам государь вынужден был уступить. Сделал Александр I это скрепя сердце 20 августа 1812 г., подписав указ: "Нашему генералу-от-инфантерии князю Кутузову всемилостивейше повелеваем быть главнокомандующим над всеми армиями нашими".

Царь в личной переписке и не скрывал, что назначает Кутузова против своей воли. Более того, уже назначив Кутузова, Александр I через неделю, 27 августа, встретившись с Бернадотом (Карлом-Юханом, наследником шведского престола) в Або (Турку) в Финляндии, первым делом предложил ему... стать главнокомандующим всеми русскими армиями. К. Маркс в своей статье "Бернадот" специально отметил этот факт: "Александр, напуганный первыми успехами Наполеона, пригласил Карла-Иоанна (Бернадота.- В. С.) на свидание и в то же время предложил ему пост главнокомандующего русскими армиями" (Маркс К., Энгельс Ф. Соч.- 2-е изд.- Т. 14.- С. 168). У Бернадота хватило ума вежливо, но твердо отклонить это предложение. Уж если Барклай-де-Толли, прослуживший всю свою жизнь в России, при первых же неудачах оказался "немцем" и "изменником", то что скажут о нем, родственнике Наполеона, если он проиграет хотя бы одно сражение? Нет, Бернадот предпочел держать синицу в руках (шведский престол, который он занял вскоре после свидания с царем), чем химерического журавля в небе (командование отступающей русской армией).
Надо сказать, что в душе у Александра I после Аустерлица навсегда поселился страх перед военным гением Наполеона, и он не верил, вопреки очевидным фактам, в способность русских генералов разгромить наполеоновскую армию. Перед войной 1812 г. он благоволил к прусскому генералу К. Фулю с его Дрисским лагерем-ловушкой для 1-й армии, после смерти М. И. Кутузова в апреле 1813 г. носился с идеей поставить во главе союзных антинаполеоновских армий давнего соперника Бонапарта генерала Виктора Моро.

Однако спасение России, по счастью, оказалось не в руках царя, а в руках М. И. Кутузова, передовых русских офицеров и простого русского народа - солдат, ополченцев, крестьян-партизан. 23 августа 1812 г. Кутузов выехал из Петербурга в действующую армию. Проводы его, превратились в настоящее народное ликование. Сотни простых людей собрались у его дома на набережной Невы, где уже стояла походная кибитка. По словам очевидца, люди падали на колени перед крыльцом, где стоял новый главнокомандующий и, воздев руки к небу, заклинали: "Отец ты наш! Спаситель! Останови лютого врага, нисторгни супостата". Александр I, всегда ревниво относившийся к чужой славе, сквозь зубы вынужден был признаться в доверительном письме к сестре: "Вообще Кутузов пользуется большой любовью у широких кругов населения здесь (в Петербурге.- В. С.) ив Москве".

Но Кутузов не зря прожил большую и полную воинских опасностей жизнь. Мудрый старик, он хорошо понимал, что восторги и надежды соотечественников-патриотов - это одно, а кровавая война с коварным и искусным завоевателем - нечто совсем другое. Здесь на одних эмоциях и благих пожеланиях не победишь. Накануне отъезда в действующую армию Кутузов побывал в семье своего родственника графа Ф. П. Толстого и откровенно признался ему, что возложенная на него задача чрезвычайно трудна. "Я бы ничего так не желал,- сказал он ему на прощание,- как обмануть Наполеона". Видимо, не случайно, и Наполеон, едва узнав о назначении Кутузова, сразу сказал своим маршалам: "Поздравляю вас, господа. Эта старая лиса Кутузофф едет в русскую армию. Значит, генеральное сражение все же будет".

Кутузов прежде всего поставил перед собой главные задачи - выяснить реальную обстановку с резервами (армейскими и ополченскими), с положением русских армий на южном (3-я Западная армия Тормасова и Дунайская армия адмирала П. В. Чичагова) направлении, с подготовкой вооружений (пушки, ружья, сабли и т. п.) и боеприпасов. Первым делом сразу после получения указа царя о назначении его главнокомандующим он отправился в военное министерство в надежде получить там всю необходимую информацию. Увы, военное министерство и его управляющий князь А. И. Горчаков имели, как говорилось тогда, "по сему предмету" весьма смутные представления. Свою первую победу Кутузов одержал не на поле брани - он одержал ее в единоборстве с чиновниками военного министерства. Эта победа состояла в одном - Кутузов первым в России узнал правду: все выкладки Горчакова и его чиновников о воинских резервах России на август 1812 г. являются, говоря современным языком, сплошной "липой" .

Эта "липа" питалась хвастливыми "рапортами генерал-губернатора Москвы Ф. В. Ростопчина царю и в военное министерство о создании им на пути Наполеона к Москве "второй стены" из якобы сформированной М. А. Милора-довичем под Калугой 100-тысячнай новой армии (Милорадович привел к Кутузову перед Бородино всего 15 тыс необученных рекрутов) и "Московской военной стены" (ополчения) в 75 тысяч (на деле Ростопчин прислал всего 12 тысяч). Вопросы формирования резервов Кутузову пришлось решать на ходу, равно как и ломать сложившуюся в первый период войны дислокацию русских армий. Пользуясь тем, что Александр I сделал лишь одно доброе дело - не связал ему руки никаким определенным военным планом, Кутузов начал быстро и решительно действовать.
Во-первых, в день отъезда из Петербурга он отправил с курьерами распоряжения Милорадовичу и Ростопчину срочно представить ему отчет о реальном, а не о мифическом состоянии "второй стены" под Калугой.

Во-вторых, уже в дороге 27 августа он направляет как главнокомандующий новые приказы, радикально менявшие довоенную диспозицию, командующему 3-й Западной армией А. П. Тормасову и командующему Дунайской армией П. В. Чичагову. Дело в том, что об этих армиях в военном министерстве в Петербурге как бы забыли - все внимание было приковано в направлении главного удара Наполеона на Смоленск и далее на Москву против 1-й и 2-й Западных армий.

К концу августа 1812 г. армия А. П. Тормасова оказалась в глубоком тылу на правом фланге "великой армии". Но она далеко не бездействовала, сковав на южном направлении 20-тысячный саксонский корпус генерала Ж. - Л. Ренье и 30-тысячную армию австрийского "союзника" Наполеона фельдмаршала К. Шварценберга. Более того, через месяц после вторжения "великой армии", Тормасов, совершивший молниеносный марш-бросок от Луцка к городу Кобрин, нанес корпусу Ренье ощутимый удар. В Кобринском сражении 28 июля (в это время 1-я и 2-я армия шли на соединение под Смоленском) 3-я армия вывела из строя 2 тыс. солдат и офицеров противника и более 2 тыс. (включая двух генералов) взяла в плен. Затем с упорными арьергардными боями (сражения у села Городечно 11 августа и др.) 3-я армия снова отошла на исходные позиции к Луцку, прочно заняв оборонительную линию по реке Стырь и закрыв Ренье и Шварценбергу дорогу на Украину, к Киеву. Впрочем, Шварценберг, зная, как и Тормасов, о тайном австро-русском соглашении кануна войны не вести друг против друга активных военных действий, не слишком рвался в бой, и на южном театре вплоть до отступления Наполеона из Москвы наступило затишье.

В то же время для армии Тормасова формально сохраняла силу уже совершенно нереальная в условиях глубокого проникновения Наполеона в Россию предвоенная диспозиция - ударить вместе со 2-й армией Багратиона во фланг "великой армии" (а Багратион стоял в 850 км от Тормасова, уже под Гжатском), а затем перенести военные действия за пределы России, на территорию герцогства Варшавского. Приказом 27 августа Кутузов наконец отменил этот химерический план - "Теперь не время думать об отдаленных экспедициях" - и выдвинул совершенно новый план: объединить 3-ю и Дунайскую армии, усилить их украинским казачьим ополчением и окончательно закрыть французам дорогу на юг, к Украине. По сути, этот приказ Кутузова явился одним из первых элементов будущего общего плана контрнаступления русской армии и изгнания Наполеона. Как мы увидим ниже (Тарутинский маневр), этот приказ Кутузова имел огромное стратегическое значение для всего исхода Отечественной войны 1812 г. и победы России над Наполеоном.

В тот же день, 27 августа, Кутузов направил распоря жения к Чичагову. Его Дунайская (Молдавская) армия численностью почти в 50 тыс. человек, имевшая опыт боев с турками, вообще без дела стояла на юге. План ее первоначальных действий - диверсия на Балканы и далее в Швейцарию был отменен царем еще 18 июля, но четкого приказа идти на соединение с основными силами отдано не было. Кутузов окончательно похоронил авантюрные прожекты сухопутного адмирала и велел Чичагову срочно соединиться с армией Тормасова. Позднее из этих двух армий была создана одна 100-тысячная армия под командованием Чичагова.

И все же главную заботу для Кутузова пока представляла Москва. Не случайно по дороге из Петербурга в действующую армию он постоянно повторял: "Настоящий мой предмет есть спасение Москвы самой".
Сохранились воспоминания современников о том, как встретило Кутузова местное население и армия. В Гжатске 29 августа за пять верст до города жители выпрягли лошадей из возка Кутузова и на себе под восторженные крики привезли его в город. "Минута радости,- пишет очевидец встречи Кутузова в селе Царево-Займище русский офицер-артиллерист,- была неизъяснима: имя этого полководца произвело всеобщее воскресение духа в войсках, от солдата до генерала". Не подлежит сомнению, что Кутузов ехал -в армию с твердым намерением остановить дальнейшее продвижение Наполеона к Москве. Солдатам почетного караула, выстроенным 29 августа у Главной квартиры в Царево-Займище, он громко сказал: "Можно ли все отступать с такими молодцами". Солдатский "телеграф" быстро разнес эти слова и скоро вся армия повторяла солдатскую присказку - "Приехал Кутузов бить французов!"

И тем не менее на другой день, 30 августа, русская армия получила от нового главнокомандующего старый приказ - отступать. Историки Отечественной войны до сих пор спорят - чем вызван был этот странный приказ? Ведь приехал Кутузов, значит, немедленно нужно было бить французов. Однако между патриотическим подъемом, вызванным приездом Кутузова в армию, и действительной возможностью оказать реальное сопротивление армии Наполеона, чтобы отогнать ее от дальних подступов к Москве, лежала большая дистанция. Подлинная обстановка на театре военных действий в районе Гжатска - Царева-Займища оказалась еще более удручающей, чем она виделась Кутузову даже из Петербурга. Что никакой "второй стены" перед Москвой нет, Кутузов понял еще по дороге в армию из ответных писем Ростопчина и Милорадовича. Гораздо хуже было другое - и в объединенных 1-й и 2-й армиях на 30 августа насчитывалось едва 95 тыс. штыков против 150-160 тыс. у Наполеона (к нему к тому времени подошли резервы из Франции). После Смоленского сражения и отступления армия явно устала, устала физически и морально - от долгого и изнурительного отступления. Показателем этого стало падение воинской дисциплины. Одним из первых распоряжений Кутузова по армии стали приказы об укреплении дисциплины. "Сегодня,- говорилось в одном из них от 31 августа,- в самое короткое время поймано разбредшихся до 2000 низших чинов. Сие сделано не старанием начальников, но помощью военной полиции. Такое непомерное число отлучившихся от своих команд солдат (целый полк!-В. С.) ...доказывает необыкновенное ослабление надзора господ полковых начальников".

За короткий срок Кутузову удалось восстановить дисциплину; этому способствовало также и то, что требования были жесткими и одинаковыми - и к солдатам, и к офицерам. У последних главнокомандующий перед Бородино отобрал всех лишних денщиков, конвойных, услужителей, отослав их в линейные войска. Равным образом Кутузов запретил офицерам иметь более чем одну повозку с самым необходимым имуществом, чем сразу сократил число лишних обозов в армии, ограничивавших ее маневренность.

Мудро поступил он и с командующими 1-й и 2-й армиями - он не отослал ни Барклая-де-Толли (как ему советовали одни), ни Багратиона (как советовали другие) из действующей армии - оба остались на своих постах. Словом, все меры Кутузова были направлены к одной цели - укрепить армию и ее дисциплину, снять усталость и напряжение солдат от длительного отступления, ослабить интриги и ссоры генералов, тоже уставших от постоянных упреков в "драпании".

Нет, Кутузов не отказался от открытого столкновения с Наполеоном - свидетельством этому стала Бородинская битва. Но к ней нужна была подготовка, и военная и моральная. Ведь никаких других войск у русского командования не было и, судя по всему, в Олижайшие два месяца не предвиделось. Барклай-де-Толли, докладывая Кутузову обстановку, подтвердил эти горькие мысли главнокомандующего со свойственной ему шотландской прямотой: "Ми-хайло Ларионович. Кроме сил наших двух армий, никаких больше нет до самой Москвы".